Название этих заметок приличествует, скорее, философской статье, каковой, конечно, не место на страницах газеты. Но поводом послужило событие отнюдь не рядовое — первый международный музыкальный фестиваль «Black sea music fest», посвященный музыке Сергея Рахманинова (см. «ВО» от 14 июня) и состоявшийся при поддержке народного депутата Украины Сергея Гриневецкого.
Фестиваль подчеркнул культурный статус нашего города как европейского. Музыка объединила усилия разных (замечательных!) мастеров — и поистине символичным было финальное рукопожатие на сцене Одесской филармонии двух дирижеров: «украинского американца» Хобарта Эрла, являвшегося заодно и художественным руководителем фестиваля, и главного дирижера Российского национального оркестра Михаила Плетнева. Но главным героем трех музыкальных вечеров был, разумеется, композитор Сергей Рахманинов. Он-то и «философствует» в своей музыке, а не стремится просто доставить нам очередную порцию «удовольствий». Мысль, которой он одержим буквально с первых творческих шагов и до последней написанной ноты, — это дума о России. Грандиозная, но порой и очень тяжелая, трудная дума.
Кажется, в русской культуре до сих пор не прекращается спор противоположных голосов. «На свете счастья нет, но есть покой и воля», — сказал Александр Пушкин. «И вечный бой. Покой нам только снится», — вступает в спор Александр Блок. Мне Рахманинов на своих портретах очень напоминает Блока. Та же гордая замкнутость, некоторая надменность, тот же огонь, выплескивающийся наружу, — но и выжигающий человека изнутри…
На филармонической сцене в первом из вечеров была представлена опера «Алеко», сочиненная совсем еще юным композитором. И сюжет, и стихи — пушкинские! Ставший цыганом герой поет: «Презрев оковы просвещенья, я волен так же, как они». Но как же он эту волю понимает? Как своеволие, как полную свободу для разгула страстей, как анархию (увы, актуальное для нас сегодня понятие). И какая же воля нужна (уже в другом смысле слова — как предельное напряжение сил), чтобы укротить напор стихий, чтобы, дисциплинировав чувства, обрести любовь, дисциплинировав разум — обрести свободу?..
С такими нешуточными вопросами ожидал я начала Второго концерта для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. Национальным одесским филармоническим оркестром дирижировал народный артист Украины Хобарт Эрл. Солировал Рустам Мурадов. Вот первые аккорды. Я удивился. Может быть, у меня что-то со слухом? Или — не там сижу (известно, что в филармонии есть акустически не самые лучшие места)? Или… я слишком привык к той трактовке, какую обычно дает этому концерту наш замечательный пианист Алексей Ботвинов — взвинчивая эмоциональный градус до возможного (и даже невозможного) предела?
Не слышу хрестоматийной колокольности… Партия фортепиано звучит скромно, как будто пианист и не собирается включать максимальную мощь, зато отчетлива и полновесна каждая нота. Да и Хобарт Эрл словно сдерживает мощь оркестра, и звуковая ткань легка и прозрачна. Постепенно убеждаешься: да, это Рахманинов, но какой-то особенный, собранный и строгий, не склонный к сентиментальности, а тем паче к патетике и риторике. Рахманинов, исполняемый пианистом с иным экзистенциальным опытом.
Заглянув в роскошно изданный фестивальный буклет, я узнал, что пианист из Осетии учился в Петербурге — сначала в музыкальной школе, а потом и в консерватории. Но доучивался — в Москве. Вот и Рахманинов — начинал в Санкт-Петербургской консерватории, но потом переехал в Москву. Речь, в данном случае, не о биографической детали — а о том, что определяет судьбу. Вся последующая судьба Рахманинова прошла под знаком признания у слушателей (ибо невозможно было не поддаться непосредственному романтическому обаянию этой музыки) — и… непризнания у «знатоков». «Знатоки» же были по большей части петербуржцами, ориентированными на Запад.
Время, совершив очередной поворот, ведет к неожиданным следствиям: звучит Рахманинов, исполняемый скорее в духе петербургской школы. Рахманинов, я бы сказал, классицизированный. И это не идет ему во вред! Что же касается того, о чем говорится в музыке, то оно обретает несколько иную тональность. Пафос Родины никуда не исчезает, но тут это повод не для ликования, а для раздумья, тут и любовь — с оттенком горечи. Вот, кстати, и ответ на проблему «воли и свободы» — укрощение «воли» и превращение ее в свободу идет под знаком дисциплины и культа выделки формы. Без этого нет цивилизации.
…Во втором отделении прозвучали «Симфонические танцы» — последний опус композитора. Национальным одесским филармоническим оркестром под управлением Хобарта Эрла эта музыка исполнена бережно и тонко — и поражаешься тому, насколько она опровергает ходячие представления о «консерватизме» стилистики композитора. Эта поразительно новаторская, необычайно остро выражающая дух времени музыка не похожа ни на что — ни на какие существующие образцы. Эта музыка трагична. Хаос, с которым Рахманинов боролся всю жизнь, оказался сильнее его. В очередной раз рушится «связь времен». Сначала — отъезд из России, теперь — и из Европы, из своей виллы «Сенар» в Швейцарии (название расшифровывается как Сергей и Наталья Рахманиновы). Уже началась война, в оккупированной Франции осталась дочь. Бесконечная тревога и душевная взволнованность диктуют стиль…
Танцы загадочны, окончательного истолкования нет, есть даже работа о «шифрах» композитора. Один из них — тема Dies irae, которая взята композитором из своей собственной провалившейся Первой симфонии, так что источника автоцитаты в ту пору никто не мог знать. А она, эта тема, — музыкальная мифологема смерти, ада, Страшного суда. Суд вершится! Мне чудился прощальный карнавал Серебряного века, кружение масок, листки рукописей, летящие в некое огненное жерло, в котором они исчезают без остатка. Полная беспощадность, глубина отчаяния… прощальное мужество.
